— Я ведь сказал: через час уходить!

Велта уже перебирала документы.

— Мы отступаем, да? Но тогда мне надо укладываться. — Она выдвинула ящик стола.

Марк кивнул ей:

— Все лишнее — в печь, чтобы здесь не осталось ни одной важной бумажки.

Рийниек, присев на корточки, открыл дверцу печи. Выждал, пока не разгорелось пламя, потом неуверенно подошел к Марку.

— Скажите, ну как я уйду? В двух верстах отсюда у меня осталась больная жена с маленьким ребенком. Ведь ей станут мстить за меня.

— У меня тоже жена и ребенок, а разве я сейчас вправе думать о них? Ну, а кто желает, пусть остается, я никого но принуждаю. Я хочу только предостеречь. Многим придется потом горько раскаиваться, но будет поздно…

Лиекнис слегка дотронулся до его руки.

— Ну, зачем ты это говоришь, Марк? «Никого не принуждаю». Этак мы разбредемся, словно овцы… Разве у нас нет дисциплины? Разве ты больше не командир?

Они подошли к печке. Велта, присев перед ней, бросала в огонь документы. Марк печально улыбнулся, но в этой улыбке было больше суровости, чем в глубоких складках на лбу.

— Да, я был командиром, пока вы этого хотели. Ну, чего вы так смотрите на меня? Будто я какой-нибудь библейский вождь, который может призвать на помощь Иегову с его громами и молниями. Я ведь вижу вас насквозь. Три дня вы с нетерпением дожидались того, что я сейчас сообщил. Да не мог же я вам сказать, чтобы вы не ждали попусту, не нашептывали друг другу всякую чепуху и оставались до конца мужчинами.

— Но мы ведь не бежим, а отходим на дальние позиции и начнем новое действие борьбы.

Марк провел ладонью по лбу.

— Дай папиросу, что-то и мне курить захотелось… Да, далеко мы отошли… Новое действие, говоришь?

Лиекнис перекинул винтовку на другое плечо.

— Да, говорю! Я своих позиций не оставлял.

— Ну ты, еще кое-кто. Вы будете продолжать борьбу хоть за тысячи верст отсюда. Но для Вальтера, Руты и других наступило последнее действие.