— Помалкивай лучше! Ты — как назойливая муха. Жужжишь и жужжишь, и отогнать тебя невозможно. На нервы действуешь.

Лиекнис сидел насупившись. Замолчали и остальные. Велта опять уронила голову на руки. Глядя на ее детскую, беспомощную фигурку, мужчины чувствовали себя еще более одинокими и подавленными.

За стеной шумел ветер в голых ветвях лип. Будто кто-то боязливо постукивал пальцем по крыше.

К корчме кто-то шел. Сперва раздался слабый шорох, который могло различить только привычное ухо. Потом стали слышны приближающиеся шаги двух или трех человек и голоса. Все притихли, даже курильщики перестали чмокать губами.

Пришли с поста в конце аллеи Нигал и Бриедис. Их сменили, и они вернулись в штаб, — как они прозвали старую корчму. Вместе с ними в комнату ворвались свежий воздух, шум и оживление. Даже самые усталые и сонные с любопытством повернули головы к вошедшим.

Словоохотливый и склонный к легкомыслию Бриедис снял винтовку и поставил в угол. Затем стал протискиваться к печке.

— Пустите-ка погреться. Померз я как следует. Ветер задул с севера, да такой резкий — до костей пробирает.

Он отшвырнул рассыпанные по полу патроны и прислонился к печке. Бриедис вечно мерз в своем тонком, подпоясанном бечевкой пиджачке и поэтому больше всего интересовался погодой и ветром.

Лохматый Нигал не проронил ни слова. Уселся и молча начал стягивать сапоги, долго разглядывая подошвы и тыча в них пальцем. Окружающие внимательно наблюдали, словно это была торжественная церемония.

Маленький Краминь откуда-то из угла спросил, не слышно ли чего нового. Голосок у него был такой писклявый и слабенький, что многие засмеялись.

Бриедис ответил, не чинясь. Ничего особенного, все по-старому! Нигал, сощурив глаза, злобно взглянул на Бриедиса и швырнул на пол сапог.

— В имении со стороны леса видать в окнах свет. В остальных темно, боятся зажигать. Спать там еще не ложились — знать, помещика ждут.