– Бедняжка. Так ваша дочь близко знала миссис Бриндли? – Он уже не прятал блокнот, на который она посмотрела с любопытством.

– Вы из газеты? Так и знала, что вы сюда набежите. У нас в округе всегда было спокойно. Не припомню ни одного происшествия, тем более ограбления. Невеселое занятие для молодого человека – вникать в чужие трагедии! – Она помолчала, пытаясь разобрать, что написано в блокноте. – Знаете, такие переживания выше моих сил. Конечно, у меня слишком чувствительное сердце, даже для женщины. Я не выношу всяких ужасов и трагедий. Моя крошка потешается надо мной. Я ведь и букашки не могу раздавить.

– Ко всему привыкаешь, – ответил он, встряхивая ручку. – В конце концов такая же профессия, как и любая другая.

– Да, вы правы, – вздохнув, согласилась она. – Я знаю, глупо быть такой чувствительной, когда вокруг столько печального, правда?

– Да, к сожалению. Теперь, если вы не возражаете…

Они упивались сознанием собственной значительности. Он представлял прессу, она давала интервью. Они улыбались друг другу через ограду. Она трещала без умолку – он едва успевал переворачивать исписанные листки. Вдруг она спохватилась, что наговорила лишнего, и, помолчав, сокрушенно заметила: да ее прислуга – ужасная сплетница, другой такой просто не найти. Разумеется, она всегда осуждала ее, но все без толку. Эти сплетницы знают решительно все и без зазрения совести чешут языки.

Льюкин просмотрел свои записи. Его собеседница поведала ему о супругах Бриндли все, до мельчайших подробностей. Теперь ему нужно было нечто другое – краски, оживляющие шрихи. Вспомнив, что он человек воспитанный, Льюкин опросил извинить его, если он задержал ее слишком долго, а про себя пожалел, что потратил на нее столько времени. Еще нужно написать материал и успеть сдать его к полудню. А уже половина одиннадцатого.