Она засмеялась — то ли неуместности его сообщения, то ли по иной причине. Бальзак описал много городов, но о городе Вулете из штата Массачусетс он не писал.

— Вы объявили об этом так, — сказала она, — будто хотите доложить о себе самое худшее.

— О, мне кажется, — возразил он, — вы и так уже во всем разобрались. Я, насколько могу судить, и выгляжу, и изъясняюсь, и, как у нас там говорят, «веду себя» соответственно. Вулет лезет из всех моих пор, и вы, разумеется, с первого взгляда это определили.

— Вы говорите самое худшее?

— Да. То есть откуда я. По крайней мере, я вас предупредил, и, случись что не так, не извольте говорить, будто я не был с вами откровенен.

— Вот оно что… — Мисс Гостри с явным интересом отнеслась к такой постановке вопроса. — А что, собственно, по-вашему, может случиться?

Стрезер не чувствовал смущения, хотя обычно бывало наоборот — и все же он упорно отводил глаза в сторону, избегая встречного взгляда, — манера, к которой он нередко прибегал в разговоре, при том что слова его производили чаще всего совсем иное впечатление.

— Ну, я могу показаться вам чересчур закоснелым.

Они снова двинулись в путь, и мисс Гостри, уже на ходу, сказала, что ей как раз больше всего по душе самые «закоснелые» соотечественники. Какие только милые пустячки — пустячки, так много для него значившие, — не расцветали в теплой атмосфере их прогулки. Однако значение этой прогулки для последующих, весьма отдаленных событий так близко нас касается, что мы не смеем позволить себе множить примеры, хотя некоторые из них нам, по правде говоря, жаль терять. Стрезер и его путеводительница шли по крепостному валу — каменному поясу, давно лопнувшему под натиском разбухшего города, но все еще державшемуся стараниями его жителей, — валу, который тянулся узкой кривой между двумя парапетами, стертыми за долгое время