мирными поколениями, и то и дело обрывающимися где из-за давно снесенных ворот, где из-за перекинутых через пролом мостков, с подъемами и спусками, со ступенями вверх и вниз, с неожиданными поворотами и неожиданными переходами, с выбоинами, в которых мелькала то улица с ее повседневной жизнью, то кирпичная полоска под стрехой щипцовой крыши, с широким обзором, открывавшим взгляду кафедральный собор и прибрежные поля, скученность английского города и ухоженность английского сельского ландшафта. Все это доставляло Стрезеру несказанное наслаждение, но не менее неотвязно вставали в памяти, мешаясь с тем, что он видел перед собой, картины былого.

Он уже однажды — в далекие времена, когда ему было двадцать пять, — проходил этим маршрутом, но воспоминания не портили впечатления: напротив, новые ощущения обогащали прежние и превращали в значительные события, и эту вновь обретенную радость стоило разделить с другом. Уэймарш — вот с кем ему следовало ее разделить, а, стало быть, он лишил приятеля того, что принадлежало тому по праву. Стрезер стал поглядывать на часы, и, когда достал их в пятый раз, мисс Гостри не выдержала:

— Вам кажется, вы делаете что-то не так?

Вопрос ударил по больному месту, Стрезер залился краской и издал смущенный смешок.

— Помилуйте, я получаю огромное удовольствие. Неужели я так забылся…

— По-моему, вы не получаете никакого удовольствия. Во всяком случае, меньше, чем могли бы.

— Как вам сказать… — глубокомысленно протянул Стрезер, словно соглашаясь. — Для меня такая честь…

— Какая там честь! Дело не во мне. Дело в вас. Вы просто не умеете… Типичная картина.

— Видите ли, — рассмеялся он, — это Вулет не умеет. Это для Вулета — типичная картина.

— Вы не умеете получать удовольствие, — пояснила мисс Гостри. — Вот что я имею в виду.

— Именно. Только мы в Вулете вовсе не уверены, что человек создан для удовольствий. Иначе человек был бы доволен. А ведь у него, бедняги, даже нет никого, кто указал бы ему к этому путь. В отличие от меня. У меня как раз есть.