Судьба оказалась сильнее меня, и я поддалась ей. Я, если угодно, гид — приобщаю к Европе. Вот так-то. Жду приезжающих — помогаю сделать первый шаг. Подхватываю и устраиваю — я своего рода «агент» высшего разряда. Сотоварищ — в самом широком смысле слова. И как вам уже говорила — сопровождаю путешественников. Я не выбирала себе этого занятия — так получилось само собой. Такая уж выпала мне судьба, а от судьбы не уйдешь. Не стоит нам, грешным, хвалиться этим, но я и впрямь чего только не знаю. Знаю все лавки и все цены. Знаю и кое-что похуже. Я несу на себе тяжкое бремя нашей национальной совести или, иными словами, так как это одно и то же, нашу американскую нацию. Потому что из кого же состоит наша нация, как не из мужчин и женщин, забота о которых сваливается на мои плечи. И знаете, я беру на себя эту ношу вовсе не ради выгоды. Не ради денег — как это делают многие другие.

Стрезеру оставалось только слушать, удивляться и ждать случая, когда он сможет вставить слово.

— И все же, при всей вашей привязанности к многим подопечным, вряд ли вы занимаетесь ими только из любви. — И, помолчав, Стрезер добавил: — Чем же мы вас вознаграждаем?

Теперь она в свою очередь задумалась, но в конце концов воскликнула: «Ничем!» — и предложила ему двинуться дальше. Они продолжили путь, но не прошло и нескольких минут, как Стрезер, сосредоточенно размышляя о том, что она сказала, снова достал часы — машинально, бессознательно, словно завороженный ее необычным, скептическим складом ума. Он взглянул на циферблат, не видя его, и ничего не ответил на очередное замечание своей спутницы.

— Да вы просто дрожите перед ним! — бросила она.

Он улыбнулся жалкой улыбкой, от которой ему самому стало не по себе.

— Вот видите! Потому-то я вас и боюсь.

— Потому что я способна на прозрения? Так они вам только на пользу. Я ведь только что сказала, — добавила она, — вам кажется, вы делаете что-то не так.

Он прислонился к парапету.