Наконец Уэймарш согласился отдать должное этим доводам, позволив уложить себя в постель. Ведя его, так сказать, твердой рукой, Стрезер помог Уэймаршу довести это дело до конца и, справляя последние мелочи — припуская лампу и накрывая приятеля одеялом, вновь подумал, что теперь в их отношениях он оказался в главенствующей роли. Он даже почувствовал нечто вроде снисхождения к Уэймаршу, который, укутанный со всех сторон и закрытый до подбородка, словно больной в палате, выглядел на белых простынях неестественно огромным, черным и в то же время каким-то жалким. Стрезеру чуть ли не стало жаль приятеля, подававшего голос откуда-то из недр постели:

— Так она и вправду имеет на вас виды? В этом причина?

Стрезер почувствовал себя неловко: мысли его друга принимали слишком прямое направление, и он тут же сделал вид, что не вполне понимает, о чем речь.

— Причина моей поездки?

— Причина вашего подавленного состояния и всего прочего. Даже невооруженным глазом, знаете ли, видно, что она загнала вас в угол.

Тут уж искренности Стрезеру было не занимать.

— Так вы решили, что я попросту сбежал от миссис Ньюсем?

— Каюсь, не знал, — сказал Уэймарш, — что вы такой привлекательный мужчина. Сами знаете, как эта дама вас отличает. Ну разве что, — проговорил он то ли с иронией, то ли с тревогой, — вы сами имеете на миссис Ньюсем виды. Что, она тоже сюда пожаловала? — спросил он с притворным ужасом.

Его друг невольно — чуть-чуть — растянул губы в улыбке.

— Успокойтесь, нет! Она — слава тебе Господи — и еще сто раз слава тебе Господи! — осталась дома. Она собиралась ехать, но передумала. Я некоторым образом здесь вместо нее и в этом смысле действительно — отдаю должное вашей догадке — прибыл сюда по ее делам. Как видите, тут много всяческих связей.

Но Уэймарш упрямо видел только одну:

— Включая, стало быть, и ту, которую я назвал.

Стрезер вновь прошелся по комнате, поправил на приятеле одеяло и решительно шагнул к двери. Он испытывал такое же чувство, как сиделка, выполнившая все на нее возложенное и заслужившая право на отдых.