Когда Ингрид исполнилось девятнадцать лет, она тяжко занемогла. Никто толком не знал, что у нее за болезнь, потому что в те далекие времена лекарей в Рогланде не водилось. Но девушка была очень плоха, и скоро всем стало ясно, что дни ее сочтены.

Сама же она только и делала, что молила Всевышнего взять ее к себе. Она твердила, что хочет умереть. И Господь как будто решил испытать, вправду ли она так жаждет смерти. Однажды ночью она почувствовала, что тело ее застыло и похолодело и что всю ее охватило глубокое оцепенение.

«Наверное, это смерть моя пришла», — сказала она себе.

Но что удивительно, сознания она не потеряла. Она сознавала, что лежит, как мертвая, что ее заворачивают в саван и кладут в гроб. Но ни страха, ни ужаса, оттого что ее живой зароют в могилу, она не ощущала. Она думала лишь о том, какое это счастье, что она наконец умерла и избавилась от этой немилосердной жизни. Она единственно опасалась, как бы кто-нибудь не обнаружил, что она не умерла, ведь тогда ее не зарыли бы в могилу. Должно быть, жизнь и впрямь стала ей немила, раз смерть ее нисколько не пугала.

Впрочем, никто не обнаружил, что она жива. Ее отпели в церкви, потом отнесли на кладбище и опустили в могилу. Но землей ее не засыпали, потому что, по здешнему обычаю, ее хоронили утром, перед большим воскресным богослужением. После обряда похорон все отправились в церковь, а гроб оставили в открытой могиле. После литургии люди намеревались вернуться на кладбище и помочь могильщику засыпать могилу землей.

Девушка ощущала все, что с ней происходит, но страха не испытывала. Если бы даже она и захотела показать, что жива, то все равно не могла бы пошевельнуться, но если бы она и могла шевелиться, то все равно лежала бы неподвижно. Она была только рада, что ее принимают за умершую.