– Привет, старик.

– Привет, Лесли.

– Ты минута в минуту.

– А как же, – сказал я. – Минута в минуту.

Пухлая светловолосая девушка, пахнув мокрым кроликом, даже в такой жуткий вечер стесняясь, просеменила мимо на высоких каблучках. Каблучки стучали, подошвы хлюпали.

Лесли присвистнул, тихо, восторженно.

– Не отвлекаться, – сказал я.

– И не говори! – сказал Лесли.

– А вообще-то она толстая.

– Нет, я люблю, когда они в теле, – сказал Лесли. – Пенелопу Боган помнишь? Вот это да!

– Да ну тебя. Эта старая корова с Парадиз-аллеи? Каковы наши ресурсы, Лес?

– Шиллинг и один пенс. У тебя?

– Шестипенсовик.

– Куда же теперь? В «Компас»?

– Попасемся в «Мальборо».

– Попасемся в «Мальборо».

Мы шли к «Мальборо», увертываясь от зонтичных спиц, и нас охлестывали, хлопая, наши плащи, фонари помечали нас дымными пятнами, и мокрые, взвихренные нечистоты, отходы, отбросы города, обрезки, объедки, окурки скакали, стекали, льнули к водостокам, и костляво гремели и чихали трамваи, и, как увязнувший в тумане филин, ухал в бухте пароход, и Лесли сказал:

– А потом чего делать будем?

– Кого-нибудь будем преследовать.

– Помнишь, как мы ту старушенцию преследовали по Китченер-стрит? Она еще сумочку уронила?

– Зря ты ей не отдал.

– Да там и было-то – кусок хлеба с вареньем.

– Приехали, – сказал я.

В «Мальборо» было холодно и пусто. На мокрых стенах плакаты: «Не петь», «Не танцевать», «Не играть в азартные игры», «Не торговать».

– Ты пой, – сказал я Лесли, – а я станцую, а потом мы сыграем в очко и я продам свои подтяжки.

Девица за стойкой, с золотыми волосами и двумя передними золотыми зубами, как у богатого кролика, дула себе на ногти и полировала их на черной тряпочке. Она глянула на нас, когда мы вошли, потом снова стала обдувать свои ногти и безнадежно полировать.