Неделю за неделей, годами, годами сидели мы там на жестких стульях в моросящей, уютной, порхающей тьме, сперва с конфетами и орешками, трещавшими вместо немых выстрелов, а потом с сигаретами: особый дешевый сорт, от которого глотатель огня закашлялся бы насмерть. «Пошли поглядим на Толмедж Львиное Сердце, – сказал я, – и… на Бири с камелиями, – сказал я, – и на Мэри Гиш, и на Лилиан Пикфорд».

Мы оба расхохотались.

– О, где ты, наша утраченная юность, – сказал я.

Мы побрели дальше, шлепая по лужам, нарочно обрызгивая прохожих.

– Ты почему зонтик не открываешь? – спросил я.

– А он не открывается. Попробуй.

Мы вместе пробовали, и зонтик вдруг вздулся, спицы пробили взмокший шелк; ветер пустил клочья в пляс; зонтик бился на ветру, как загубленный огромный математический какой-то птенец. Мы пытались его закрыть: новая коварная спица прорвалась сквозь покалеченные ребра. Лесли поволок его за собой по тротуару, как будто он его подстрелил.

Девочка по имени Далси мчалась в Страстюшник, она хмыкнула: «Привет», но мы ее остановили.

– Произошла ужасная вещь, – сказал я ей. Она была такая дура, что даже когда ей было шестнадцать, мы сказали ей, что, если съешь мыла, волосы станут виться, и Лес украл кусок мыла из ванной, и она его съела.

– Знаю, – сказала она. – У вас зонт сломался.

– Нет, вот тут ты ошибаешься, – сказал Лес – Это вообще не наш зонт. Он с крыши упал. Пощупай, – сказал он. – Ты убедишься, что он упал с крыши.

Она осторожно потрогала зонтик за ручку.

– Там кто-то стоит и бросается зонтиками, – сказал я. – Возможно, это опасно.

Она начала хихикать, но сразу осеклась и встревожилась, когда Лесли сказал:

– Ничего не известно. Дальше могут быть трости.

– Или швейные машинки, – сказал я.

– Ты погоди тут, Далси, а мы посмотрим, – сказал Лесли.

Мы заторопились дальше по улице, обогнули бушующий угол и тут припустили бегом.