— О чем ты?

— О том, что курилка стала каким-то клубом. Народ там слоняется взад и вперед, все курят да над анекдотами ржут, вместо того чтобы работать. Я хочу это прекратить.

— Так, ну-ну. — Он откинулся в кресле. — Верно, Ал! Надо им задать жару!

— Они живо выметаются, когда видят, как я туда вхожу, — сказал я.

— И кто же, Ал, самые злостные? Назови-ка мне их.

— Ну... — Я заколебался. Я подумал о Джеффе Уинтере и Гарри Эйнсли и других, интриговавших против меня. Их излюбленным методом было бездельничать, пока на меня не сваливалось какое-нибудь срочное дело, и вот тут-то и лезть ко мне со своими вопросами, пытаясь создать видимость, что только я их задерживаю и из-за меня они не могут выполнить работу.

Но ни за что на свете я не собирался опускаться до их уровня.

— Да все они хороши, — сказал я. — Мне бы не хотелось кого-то выделять.

Мой собеседник пожевал губами.

— Вот что тебе надо сделать, Ал. Запри-ка туалет и ключ положи себе на стол. И когда кому-то захочется туда пойти, пускай подходит к тебе.

Так я и сделал, тем самым избежав грозивших мне неприятностей. Разве это неправильно? В конце концов, руководство офисом входило в мои обязанности. И люди должны были испрашивать у меня разрешения, прежде чем прекратить работу.

Больше до конца дня Хенли меня не беспокоил и перестал за мной надзирать. А вечером, перед уходом, опять позвал меня в свой кабинет.

— Поразмыслил я о тебе, Ал, — сказал он. — И сдается мне, ты потолковее, чем я думал. Ты справляешься, и, наверное, мы тебе поднимем зарплату до трехсот пятидесяти.

— Это замечательно! — вырвалось у меня. Зарплата моя была — и есть — триста двадцать семь пятьдесят в месяц. — Безусловно, я сделаю все, чтобы ее заслужить.

— Триста пятьдесят, — повторил Хенли, и его глаза затуманились, словно бы в них проскочила смешинка, объяснить которую я не мог. — Хорошие деньжата для человека твоего возраста.