В тот день, о котором я говорю, я меньше чем за три часа бегал в туалет трижды. На третий раз Хенли вскинулся на меня. Когда я шел к нему в кабинет, все поджилки у меня тряслись.

— Что с тобой? — спросил он.

— Что вы имеете в виду? — уточнил я. Честно говоря, мне ничего не оставалось, кроме как сгорать от стыда.

— Что ты все бродишь? Как ты можешь что-то делать, если тебя вечно нет за столом?

— Я все, что положено, выполняю.

— Я тебе задал вопрос, — взъелся он. — Ты ходил в туалет, кажется, шесть раз за последние полчаса.

Я знал, что спорить с ним бесполезно. Надо было срочно что-нибудь придумать, иначе огребу я себе неприятности. А для этого сейчас самое неподходящее время. У матери — матери Марты то есть — копились огромные медицинские счета; Марте, казалось, каждый день требовалась новая посуда, как будто она выбрасывала ее с очистками; и Боб переходил в среднюю школу Кентон-Хиллз. С самого начала учебы он переходил из класса в класс со своими же ребятами, и мне становилось тошно от одной мысли, что, если я потеряю работу, нам придется переезжать, а Бобу — заниматься в какой-то новой школе совсем с другими одноклассниками. Да и учился он последнее время что-то не очень, так что всякие перемены были бы ему совершенно некстати.

Хенли все ждал моей реакции. Он надеялся, что я занервничаю, начну путаться и дам ему повод со мной расправиться. Так я думал, во всяком случае.

— Ну, — сказал он. — Так что же? Или ты, прости Господи, глухонемой?

И тут внезапно на меня снизошло озарение.

— Нет, не глухонемой, — я взглянул ему в глаза, — а также не слепой.