Потом беготня и сумятица прекратились, и в обширном замке стало тихо, как в могиле.

Вальтер Шнафс уселся перед чьей-то нетронутой тарелкой и налег на еду. Он глотал так, словно боялся, что ему вот-вот помешают и не дадут насытиться. Обеими руками он заталкивал огромные куски в рот, раскрытый, как люк, и пища, распирая горло, комками проваливалась в желудок. Время от времени он останавливался, чуть не лопаясь, как переполненная пожарная кишка. Тогда он хватал кувшин с сидром и прополаскивал себе пищевод, как промывают засоренную трубу.

Он очистил все тарелки, блюда, бутылки и, охмелев от еды и питья, осоловелый, раскрасневшийся, сотрясаемый икотой, с помутившейся головой и жирными губами, расстегнул мундир: надо же дать себе передышку. Он чувствовал, что сейчас ему и шага не сделать. Глаза у него слипались, мысли путались, голова отяжелела. Он уронил ее на скрещенные руки, которыми опирался о стол, и потерял представление о том, что творится вокруг.

Над парком, тускло озаряя окрестность, висел ущербный месяц. Был холодный предрассветный час.

В кустах, под деревьями, скользили тени, немые и многочисленные; иногда луч луны высвечивал во мраке сталь штыка.

Замок безмолвно возносил к небу свой гигантский черный силуэт. Огонь горел лишь в двух окнах на первом этаже.

Внезапно громовой голос рявкнул:

— Вперед, черт побери! На штурм, ребята!

В одно мгновение двери, ставни, стекла разлетелись под напором людского потока, и поток, все круша и сметая, затопил здание. В одно мгновение полсотни вооруженных до зубов солдат ворвались в кухню, где мирно предавался отдыху Вальтер Шнафс, приставили ему к груди полсотни заряженных винтовок, спихнули его со стула, повалили, схватили, связали по рукам и ногам.