— Маркер у Лурса, — быстро вставил Громадзкий.

Леськевич в знак презрения сложил губы трубочкой и невольно схватился за пульс, — ему показалось, что пульс бьется слишком часто, и он решил больше не принимать участия в разговоре.

— Расскажи же наконец про Валека, — сказал Громадзкий, которого очень забавлял расстроенный вид Леськевича.

Лукашевский задумался, как бы составляя план речи; потом сел на стул, опустил голову и начал:

— Вы знаете, что «Попель» служит гувернером в Ментушине.

(«Попелем», в честь великого балетмейстера, прозвали одного кандидата математики, который на протяжении тридцати практических занятий не смог научиться контрадансу и в результате был вынужден отказаться от уроков танцев.)

— Так вот, Попель, — продолжал Лукашевский, — встретил там мальчика, а именно Валека, которого все нещадно били, поскольку он оказался непригоден для деревенских работ…

— Пасти скотину… — пробормотал Леськевич.

— Да… Но зато у него обнаружились большие способности к скульптуре и механике…

— Например, к открыванию чужих замков, — вполголоса вставил Леськевич.

— Тогда Попель, — рассказывал далее Лукашевский, — занялся мальчиком, научил его читать, писать и считать… И теперь вот, во время каникул, когда он при нас проэкзаменовал Валека, панна Мария Цехонская пришла в такой восторг от его успехов, что… я решил взять парнишку в Варшаву и продолжить его образование…

— Что еще за панна Мария?.. — удивленно спросил Квецинский.

— А нам-то что за дело до какой-то панны Цехонской? — добавил Леськевич.

Лукашевский некоторое время сидел опустив голову, явно смущенный. Вдруг он вскочил со стула и воскликнул громовым голосом:

— Эх!.. с какой стати я буду с вами говорить о предметах, в которых вы не разбираетесь…

— В паннах Мариях мы разбираемся, — перебил его Квецинский. У Лукашевского сверкнули глаза.

— Ну, ну… Незабудка, только без насмешек… Панну Марию можем не трогать…