- А вы очень любите эту свою картину? - спросила Элизабет вместо того, чтобы ответить.

- Очень. Ведь в ней есть и другая идея. Она должна изображать ту минуту, когда человек находит дорогу от Я к Ты, когда его эгоизм рушится, когда он отказывается жить только для себя и отдает свой труд какой-то общности людей. Молодежи. Или всему человечеству. А то, что, отказавшись от счастья, он все же находит известное утешение и величайшую компенсацию, должна символизировать светозарная девушка. Трагедия творчества…

- Говорят, все художники до такой степени любят свои творения только потому, что они составляют часть их самих.

- Что ж, так, пожалуй, оно и есть.

В комнату вернулась госпожа Хайндорф.

- Стало совсем темно. Может, зажечь свет?

- Не надо, - попросила Элизабет. - Сумрак так прекрасен.

- Сударыня, мне нужно кое-что вам сообщить. Вы, вероятно, помните, каких мучений стоило мне найти первую модель для моей картины. И вот теперь с потрясающей легкостью я нашел вторую в вашей племяннице. Разрешите ли вы ей позировать мне?

- С радостью, дорогой друг, - ответила госпожа Хайндорф. - Я так рада, что ваши желания столь быстро исполняются.

- И вы бы не возражали, если бы мы уже вскоре приступили к сеансам?

- Естественно, по мне так хоть завтра…

- А где? Я бы предпочел приходить к вам, хотя у меня в мастерской все под рукой, да и освещение лучше.

Госпожа Хайндорф поглядела на него долгим взглядом, потом перевела его на Элизабет.

- Ну, так как, Элизабет?

Та ответила сияющими от радости глазами.

- Ну, хорошо, - мягко заметила госпожа Хайндорф, - я уже знаю, что ты любишь больше всего. Она - большая мечтательница. - Госпожа Хайндорф с улыбкой повернулась к Фрицу, а потом, сразу посерьезнев и твердо глядя ему в глаза, добавила: - Я знаю вас, господин Шрамм, и этого достаточно. Почему бы моей племяннице не приходить к вам! Какое нам дело до отживших понятий! Когда ей прийти завтра?