Похожим же образом, сеньорита Кальяман, нечто, что словарь называет угрем, ждет, возможно, симметричную змею некого различного желания, дерзкого проявления чего-то иного, нежели нейроэндокринология, чтобы подняться из первичных вод, обнажить свой пояс саргассовых тысячелетий и попасться в руки ничего не подозревающему Иоганну Шмидту. Мы прекрасно знаем, что профессор Фонтэн задастся вопросом о цели подобного поиска, в тот самый миг, когда один из его помощников выполнит тончайшую операцию по вживлению микроскопического радиоактивного источника в тело одного из серебристых угрей, а потом отпустит того в океан, чтобы проследить таким образом пути миграции, доселе плохо картографированные. Но мы не говорим о поиске, сеньорита Кальяман, речь не ведется ни об умственных удовольствиях, ни о закручивании гаек на до сих пор слабо освоенной природе. Вопрос здесь в человеке, хотя говорится об угрях и звездах; нечто, что идет от музыки, от любовных баталий и сезонных ритмов, нечто, что аналогия видит в губке, в легких, в систоле, вот это нечто определяет, запинаясь, без отабличенных словарей направление в сторону другого понимания. Впрочем, как, к примеру, не уважать бесценную деятельность сеньоры М.Л.Бошо, которая бьется за более правильную идентификацию личинок различных безногих рыб (проходные угри, конгеры и т. д.)? Только вот до и после находится неизведанное — то, что чудесным образом видит кондор, что на простейшей атлантической массе рисует черная река угрей, неизведанное и открытое другому пониманию, которое в свою очередь открывается нам, кондорам и конгерам одной большой жгучей метафоры. (И вот тебе на — будто случайно оказывается, что только парой букв различаются эти два названия; и еще раз повторить: да, случайно — какое утешительное слово, другой порог открытия…).