Поэтому мне — опять-таки ненавистному Западу, упрямой частице, стягивающей все свои фразы — хотелось бы появиться в контактном поле, которое система, сделавшая из меня то, чем я являюсь, отрицает среди утверждений и теорем. Давайте-ка назовем тогда этого я, которым всегда является кто-то из нас, со стены неизбежной крепости давайте сиганем вниз: потерять разум — чего уж проще, дозорные на башне толком ничего не поймут, и что они знают об угрях и этих бесконечных теориях о ступеньках, по которым взбирался Джай Сингх, медленно падая на небо; потому что он не зависел от светил, как какой-нибудь поэт наших южных земель, не ратовал вместе с сеньорой М.Л.Бошо за как можно более точную идентификацию морских угрей или определение звездных величин. Я уверен — и доказательством тому только мраморные махины — Джай Сингх был с нами, на стороне угря, чертящего в полумраке планетарную идеограмму, которая приводит в отчаяние науку, рвущую на себе волосы, сеньориту Кальяман, не перестающую высчитывать миграции лептоцефалов и метящую каждую единицу кибернетической слезой, несомненно достойной похвалы. Итак, в центре индийской черепахи, надменный и забывчивый тиран Джай Сингх восходит по мраморным ступенькам и поднимает глаза навстречу урагану звезд; нечто более сильное, чем его копьеносцы, более хитроумное, чем его евнухи, принуждает его, стоящего на самом дне ночи, вопрошать у неба — а это как погружаться лицом в муравейник разъяренной методики: черт подери, ответ не важен ему, Джай Сингх хочет быть тем, кто спрашивает, Джай Сингх знает: жажда, которую утоляет вода, станет снова терзать его, Джай Сингх уверен: только, став водой, он больше не будет испытывать жажды.