Итак, профессор Фонтэн, распространившийся пантеизм, который мы обсуждали, здесь ни при чем, ни при чем и растворение в тайне: звезды измеряемы, скаты Джайпура хранят след математических резцов, клетей абстрагирования и рассудка. И я отвергаю — а вы, сеньорита Кальяман, тем временем все пичкаете меня информацией о развитии лептоцефалов — гнусный парадокс обнищания с одновременным умножением числа библиотек, микрофильмов, карманных изданий — культуру в массы. Пусть Дама Наука гуляет в своем саду, поет песни, вышивает, и черты ее прекрасны, и в руках у нее непременная прялка с дистанционным управлением и электронная лютня — какой век на дворе, мы же не беотийцы, бронтозавр давно уже сдох. Но вот ты выходишь в бессонную ночь, как то несомненно делают столько служителей Дамы Науки, и если ты в самом деле жив, если ночь, дыхание, раздумье плетут эти кружева, которые подобное определение разделяет, то, может статься, мы войдем в парки Джайпура и Дели или в самом сердце Сен-Жермен-де-Пре нам удастся коснуться другого возможного очертания человека; с нами могут случиться вещи смешные и ужасные, вдруг мы подчиняемся циклам, которые начинаются на пороге кафе и заканчиваются на виселице посреди главной площади Багдада, или наступаем на угря на улице Драгон, или видим издалека будто бы танцующую танго женщину, которая наполнила нашу жизнь разбитыми зеркалами и структуралистскими ностальгиями (и она не перестала причесываться, и мы не завершили нашу докторскую диссертацию); потому что ты не напускаешь на себя строгости, эти вещи как раз и случаются, так же как из кармана пропадают кошельки или из ванной выливается вода, пока мы болтаем по телефону, но это лишь случается с теми, кто носит кошелек в кармане, и ночь промозгла и рыжеволоса, кто-то свистит под балконом, открывается свободная зона; как, профессор Фонтэн, сказать об этом иначе, более вразумительно, как написать сеньоре М.Л.Бошо:

уважаемая сеньора Бошо,