Дон Рафаэль вернулся домой с ружьем на ремне, держа в руках сверток. Он поднялся по лестнице на цыпочках, — чтобы то, что лежало в свертке, не проснулось, — и несколько раз тихо постучал в дверь.

— Вот я принес это, — сказал он экономке.

— А что это такое?

— Кажется, ребенок.

— Только кажется?…

— Его оставили на крыльце.

— А что же нам делать с ним?

— Ну… что делать? Очень просто: воспитывать!

— Кто будет воспитывать?

— Мы оба.

— Я? Я не буду!

— Найдем кормилицу.

— Да в своем ли вы уме, сеньорито! Прежде всего, нужно поставить в известность судью, а этого — в приют!

— Бедняжечка! Нет, только не в приют.

— Конечно, хозяин здесь вы.

Первые дни ребенка из милосердия кормила соседка, но вскоре врач дона Рафаэля нашел чудесную кормилицу — молодую одинокую женщину, которая только что произвела на свет мертвого ребенка.

— Как кормилица она превосходна, — сказал дону Рафаэлю врач, — а как человек… Видишь ли, оступиться может каждый.

— Только не я, — ответил с присущим ему простодушием дон Рафаэль.

— Лучше всего было бы, — сказала экономка, — чтобы она взяла его воспитывать к себе.

— Нет, — возразил дон Рафаэль, — в этом кроется большая опасность: я не доверяю ее матери. Нет, здесь, только здесь, у меня на глазах. И не нужно расстраивать кормилицу, сеньора Рохелия, ведь от этого зависит здоровье ребенка. Я не хочу, чтобы из-за огорчений Эмилии у нашего ангелочка болел живот.

Эмилии, кормилице, было лег двадцать; высокая, стройная, чем-то напоминавшая цыганку, она ходила как курица, которую обхаживает петух. Глаза ее вечно смеялись. Невероятно темный цвет их подчеркивал рамку иссиня-черных волос, падавших на виски, как два тяжелых вороновых крыла. Яркие губы были полуоткрыты и влажны.