— А как вы собираетесь крестить его, сеньорито? — спросила сеньора Рохелия.

— Как сына.

— Да вы что, сумасшедший?

— Может быть.

— А если завтра по этому медальону, что на нем, и каким-нибудь приметам его найдут настоящие родители?

— Настоящие родители — это я: и отец, и мать. Я не ищу детей, как не ищу и хорошей карты; но когда они сами приходят… я готов их принять. И я уверен, что в таком случае родительские чувства — самые чистые и свободные: они подчинены не инстинкту, а доброй воле. Не моя вина, что он родился. Вырастить его будет моей заслугой. Нужно верить в провидение хотя бы для того, чтобы верить во что-то: это утешает, и, кроме того, теперь я могу умереть спокойно, не сделав духовного завещания: мальчик по праву наследует мне.

Сеньора Рохелия кусала губы. Когда же дон Рафаэль окрестил ребенка и велел записать его как своего сына, это вызвало смех у всей округи. Но никто не заподозрил дона Рафаэля ни в чем худом: слишком хорошо все знали его кристально чистую душу. Экономка вынуждена была, вопреки своему желанию, примириться и ладить с кормилицей.

Теперь дон Рафаэль думал не только об охоте и ломбере. Теперь его дни были заполнены, дом зажил новой жизнью, яркой и простой. Теперь он нередко проводил бессонные, беспокойные ночи: слыша крик ребенка, он шел к нему, брал на руки мальчугана и успокаивал его.

— Он прекрасен как солнце, сеньора Рохелия. Да и с кормилицей, мне кажется, нам повезло.

— Как бы она не принялась за старое…

— Об этом уж я позабочусь. Это было бы изменой, вероломством: она должна быть с ребенком. Но нет, нет; этот парень, что ее обманул, уже ей опостылел: ведь он бездельник, первостатейная бестия.

— Не очень-то верьте… Не очень-то верьте…