— Конечно тебе, Мистраль! И уже не в первый раз! — Она топнула каблуком, чтобы утихомирить смеющихся учениц. — Что ты приготовила на этой неделе?

Мистраль подошла к фортепьяно и протянула ей ноты:

— Я приготовила «Woman in love» Барбары Стрейзанд.

— Америка? И это все, что ты узнала на своих римских каникулах?

Девочки внезапно замолчали: им было любопытно услышать ответ Мистраль.

— Да, мадам. А, нет, простите: одну вещь я все же узнала.

Преподавательница приподняла сиденье стула, чтобы лучше устроиться, положила ноты на пюпитр и спросила без всякого интереса:

— Ну и?

— Мне не нравится классическая музыка. Особенно скрипка. Особенно Малер.

— Поэтому ты хочешь петь американскую песню?

— И поэтому тоже, — ответила Мистраль.

Преподавательница ничего не ответила. Да и нечего ей было сказать. Никто не знал о том, что случилось в Риме.

Фортепьяно разразилось первыми аккордами. Девочка набрала воздуха в легкие, выждала и начала петь. Ее голос был чистым и совершенным.

Никто из одноклассниц больше не смеялся.

За окном, на крышах, которые простирались до самой Сены, расселись птицы, прилетевшие, чтобы послушать песню.

— Тридцать один доллар… тридцать один пятьдесят… тридцать два! — улыбнулся Гермес де Панфилис, протягивая таксисту последнюю монету из своей коллекции американской мелочи.

Таксист, пуэрториканец, похожий на недавно освободившегося уголовника, не особенно обрадовался монетам. Он ждал, не пошевелив пальцем, пока итальянец вытащит сам все свои гигантские сумки, а затем резко газанул и уехал, разбрызгивая глину.

— Эй! — воскликнул Гермес, отряхиваясь от грязных брызг. — Что за манеры!

Он посмотрел на свои бархатные штаны и, пожав плечами, аккуратно переставил багаж на тротуар. На наклейках из аэропорта было написано: «Нью-Йорк, Квинс, тридцать пятая улица».