Майк расхохотался.

— Ну и заварушка! — сказал он. — Я чертовски рад, что это не моя газета. Вам, двум свихнутым, повезло, что владелец в Европе.

Псмит посмотрел на него со страдальческим удивлением.

— Не понимаю вас, товарищ Джексон. Вы намекаете, что мы действуем не в интересах владельца? Когда он увидит, как вырос тираж под нашим благодетельным руководством газетой, он огласит свою гостиницу веселым пеньем. Его сияющая улыбка станет присловием в Карлсбаде. Ее будут показывать туристам как местную достопримечательность. И терзать его будут лишь сомнения, положить ли деньги в банк или хранить их в ванне и купаться в них. Нам предстоят великие дела, товарищ Джексон. Погодите, пока не увидите наш первый номер.

— Ну а редактор? Наверное, после первого номера он примчится сюда, брызжа пеной.

— У товарища Виндзора я выяснил, что с этой стороны нам нечего будет опасаться. Товарищу Уилберфлоссу (его фамилия Уилберфлосс) по счастливейшему стечению обстоятельств прописан строжайший отдых. Добрейший лекарь, прекрасно понимая, какой страшнейшей нагрузкой было чтение «Уютных минуток» в их былой форме, потребовал категорически, чтобы до возвращения он был лишен доступа к газете.

— А что вы будете делать, когда он вернется?

— К тому времени, без сомнения, газета обретет такое цветущее состояние, что он признает глубокую ошибочность своих методов и примет наши. А пока, товарищ Джексон, я хотел бы привлечь ваше внимание к тому факту, что мы как будто заблудились. В упоении этой беседы по душам наши стопы направились куда-то не туда. Бог весть, где мы теперь, но скажу одно: жить здесь мне не хотелось бы.

— Вон там за фонарем вроде бы табличка.

— Свернем же туда. А! Улица Приятная? Сдается мне, что гений, измысливший это название, обладал кое-какими зачатками юмора.

Они, бесспорно, оказались в весьма мерзком месте. Нью-йоркские трущобы обладают собственной неповторимостью. Они уникальны.