Но папа опять сжал мою руку, и мы поднялись наверх. Мы прошли в гостиную. Там было темно, но папа не стал зажигать свет. Мы подошли к окну. Из окна нашей гостиной видны за Центральным парком Радио-сити, Эссекс-хаус и даже верхушка Эмпайр стейт билдинга. И это вечером выглядит очень красиво, красивее, чем на картинах вид Скалистых Гор или Большого Каньона.

– Камилла, – сказал папа. – Камилла, я то ли с ума сошел, то ли напился, а может, и то и другое. Я не должен был… – Он не закончил фразу.

Я немножко подождала, но он просто продолжал стоять рядом и так сжимал мои пальцы, что они почти что слиплись… Наконец я сказала:

– Да все нормально, пап.

– Ты думаешь?

– Конечно, – отозвалась я и постаралась, чтобы голос мой звучал твердо.

Он отпустил мою руку и предложил:

– Пошли, посмотрим, не спит ли мама.

Мы тихонечко на цыпочках подошли к маминой комнате. Это и папина комната, там он спит. Но вообще-то его комнатой мы называем кабинет, где он иногда работает вечерами или читает газеты. В маминой комнате горел свет. Она была по-прежнему в своем шезлонге, только она крепко уснула. Волосы ее рассыпались по подушке, а рука свисала почти до пола. Она выглядела такой юной и беззащитной, как Спящая красавица в сказке.

– Я пойду займусь уроками, а потом лягу спать, – прошептала я. – Спокойной ночи, папа.

– Спокойной ночи, – ответил он, не взглянув на меня. Он продолжал смотреть на маму.

Я делала уроки, пока сон не сморил меня. Я пребывала в каком-то оцепенении. Мне не хотелось думать. Я выключила свет и открыла окно. В этот момент в дверь тихонечко постучали. В освещенном из холла дверном проеме показалась мама.

– Ты еще не спишь, дорогая?

– Нет.

Она вошла в комнату и села со мной рядом на кровать, погладила ладонью мой лоб, как делала это в моем младенчестве, когда у меня бывала температура.