Я попрощалась с «лифтовым мальчиком» и вынула ключ из кармана своего пальто цвета морской волны и вошла в квартиру. Их голоса доносились из гостиной. Мама смеялась звонким, счастливым смехом. «Сделай так, чтобы папа никогда не услышал этого смеха», – молила я, сама не знаю кого: то ли маму, то ли Жака, то ли Господа Бога.

Я прошла сразу в свою комнату, убрала в шкаф пальто и красный берет и выложила учебники на письменный стол. Но только я не села сразу за уроки, как обычно делаю по возвращении из школы. Я направилась в гостиную. Пусть Жак знает, что я дома. Я нарочно громко топала, шлепая тяжелыми школьными туфлями по ковру. Потом я постучала.

– Войдите, – отозвалась мама. – Ах, это ты, Камилла, дорогая. Как дела в школе? Я как раз говорила Жаку, что ты всегда… Твои последние отметки, так уж… Мы с папой тобой очень довольны.

Мама всегда говорит какими-то толчками, точно она так торопится, что ей некогда закончить предложение. Ее голос звучит точно скачущий по камешкам ручей, который затем устремляется вниз, с горки и разбивается о скалы на мелкие брызги.

Я подошла к маме, поцеловала ее и обменялась рукопожатием с Жаком.

– Боже мой! – воскликнула мама. – Камилла, твоя щека холодная как лед. Там что, дождь идет или… Как ты думаешь, Жак, пойдет сегодня снег? Ведь уже пора… Я вообще-то не люблю снег, после того как… Но когда он падает, довольно красиво.

Она засмеялась. Я не поняла, чему. Я знаю только, что она позволяет себе так смеяться, потому что думает, будто я маленькая, как слепой котенок. Но когда тебе пятнадцать, то ты уже вышел из этого котячьего возраста. Странный это возраст – пятнадцать лет. И очень удобный для папы с мамой. Когда они хотят мне в чем-либо отказать, то говорят, что я уже слишком большая, или, наоборот, что я еще пока мала. Луизе уже шестнадцать, но, по ее словам, и с ней обращаются так же. В этом возрасте теряешь все привилегии ребенка и не приобретаешь никаких привилегий взрослого человека.