Возможно, кто-то кого-то предупреждал об опасности. И как бы в ответ на это скрипенье донеслось утробное мычание.

- Пап, откуда взялись коровы?

- Не коровы, сынок. Бугай, птица такая. Мы ее только что видели, с длинной шеей. У нее есть еще и другое название - выпь.

Лишь на некоторое время воцаряется тишина. Затем доносится усиливающееся овечье блеянье.

- Ой, пап, может, наша Зорька по камышовой тропе сюда пробралась и тонет?! - Егор всполошился, вспомнив белую овцу, которую он украдкой кормил пышками.

- Нет, не Зорька. Тоже птица. Птаха невзрачная.

Опять молчание. На этот раз продолжительное. А лодка, приводимая в движение ритмичными толчками шеста, шла с прежней скоростью.

Вдруг раздался протяжный тоскливый плач. Будто в камышовых дебрях бродил жалобно плачущий, кем-то потерянный ребенок. У Егора внутри все захолонуло, и он оторопело посмотрел на отца. Но ничего не спросил. Сам понял, что кричит птица-погиб. Увидеть ее невозможно, а своими криками она промысловику несчастье кличет. Об этом гуляевская бабушка говорила, когда приезжала погостить в Кукуй.

Отец, однако, как ни в чем не бывало поставил пяту шеста в берег протоки, всем телом навалился на шест.

Внимательно посмотрев на побледневшего сына, сказал:

- Она в этих местах обретается, на Песчаном арале, что за камышами. Вот люди говорят: "Птица-погиб беду вещает". А рыбы как раз много дают ямы Коянды-узека. Голос у птахи такой жалостливый, вот люди и возвели на нее напраслину...

Пойма живет своей, скрытой от людей жизнью. И тут, среди хлябей и камышей, совсем не так, как в песках Муюнкума, где зимовище.

"Что теперь в Кукуе?" - задумался Егор, которого немного успокоили слова отца. И он представил иссохшие цветы, гремучие коробочки чингиля*. Злаковые травы представил скрутившиеся в спирали. Горячий ветер теперь обмолотил дикие злаки, а жадные муравьи растащили зерно.