Он украдкой смотрел на Ванду. Она ему предана, как жена. Каждый раз она ему приносит что-нибудь для поддержки. Он всячески старался побороть в себе любовь к ней. Он говорил себе: разве она это делает ради доброго дела? Ею руководит физическое влечение. Это любовь внешняя. Получи он, упаси Боже, увечье или стань он кастратом, все было бы кончено… Но такова природа человека. В нем силен голос плоти, он не может жить одной духовной жизнью. Яков жевал и прислушивался, как струится молоко из вымени в подойник. На дворе уже стрекотали кузнечики, жужжали и гудели комары и пчелы, — миллионы созданий — каждый на свой лад. В небе загорелись звезды и взошел серп нового месяца.

— Вкусное яйцо? — спросила Ванда.

— Хорошее, свежее.

— Свежей быть не может. Я стояла над курицей, когда она неслась. Как только яйцо упало на солому, я его подняла и подумала: для Якова! Оно еще было теплое.

— Ты добрая.

— Разве? Я могу быть и злой. Смотря к кому. Для Стаха, царство ему небесное, я была плохой.

— Почему?

— Не знаю. Он все требовал, никогда не просил. Ночью, когда он меня хотел, то безо всяких будил. Днем он мог повалить меня среди поля…

Эти слова вызвали у Якова чувство отвращения и в то же время вожделения.

— Так нельзя!

— Холуй разве знает, что можно и чего нельзя? Ему лишь бы добиться своего. Как-то я лежала хворая, и лоб у меня был горячий, словно раскаленное железо. Но он прилез, и мне пришлось уступить.

— По еврейскому закону мужу нельзя принуждать свою жену, — сказал Яков, — ему следует сначала расположить ее к себе ласковыми словами.

— Где еврейский закон? В Юзефове?

— Это Тора. Тора вездесуща.

— Как это?

— Это учение о том, как человеку следует вести себя.

Ванда чуть помолчала.