— Это все в городах. Здесь мужики, что дикие быки. Я тебе что-то скажу, но побожись, что никому не расскажешь.

— Разве я здесь с кем-нибудь говорю?

— Ко мне приставал родной брат, я тогда была еще девочкой одиннадцати лет.

— Антек?

— Да. Он вернулся пьяный из трактира и полез ко мне. Матка спала. От моего крика она пробудилась. Она схватила лохань с помоями в плеснула на него.

— У евреев этого не бывает, — сказал после паузы Яков.

— Почему не бывает? Они убили нашего Бога.

— Как это могут люди убить Бога?

— А я знаю? Так сказал ксендз. Ты еврей?

— Да, еврей.

— Что-то не верится. Стань нашим и женись на мне. Я буду тебе преданной женой. У нас будет хата в долине, и Загаек даст нам земли. Мы будем отрабатывать помещику положенное время, а остальное будет у нас для себя. У нас заведутся коровы, свиньи, куры, гуси, утки. Ведь ты умеешь читать и писать, значит после смерти Загаека займешь его место.

Яков ответил не сразу.

— Этого я не могу сделать. Я еврей. А вдруг жива моя жена?

— По твоим словам, всех перерезали. Если она и жива, что с того? Она там, а мы здесь.

— Бог везде.

— Разве Богу жалко, если ты будешь сам себе хозяином, а не рабом у другого? Ты голый и босый. Целое лето ты валяешься в хлеву. Зимой мерзнешь в сарае. Если ты не сделаешься нашим, тебя раньше или позже убьют.

— Кто убьет?

— Найдется кто.

— Что ж, тогда я буду вместе со всеми святыми душами.

— Мне тебя жалко, Яков, мне тебя жалко!

Оба долго молчали. В золе догорали последние угли. Временами одна из коров ударяла копытом о землю. Яков кончил есть. Он вышел из хлева помолиться, чтобы не произносить священных слов среди навоза. Вечерело, но на западе еще брезжило заходящее солнце. Другие девушки, которые приносили пастухам поесть и забирали домой молоко, не задерживались долго наверху.