— А вы кто будете? — поинтересовался он.

Тут я прихвастнул. Объявил, что держу в Аньере парусную яхту и две гоночные гички. Каждый вечер езжу туда упражняться в гребле и порой — люблю моцион! — возвращаюсь в Париж пешком.

Он вздохнул:

— Господи, мне бы ваши денежки! Стал бы я тогда ночью по дорогам шастать! Здесь ведь неспокойно.

Он посмотрел на меня искоса, и я подумал, что он, может быть, все-таки злоумышленник, только опытный, который не станет действовать наугад.

Но он опять успокоил меня, пропыхтев:

— Не так быстро, пожалуйста. Тюк у меня тяжелый.

Показались дома — начинался Аньер.

— Вот я почти и на месте, — обрадовался мой спутник. — В лавке мы не ночуем: ее охраняет собака, да такая, что четырех сторожей стоит. К тому же, квартиры в центре слишком дороги. Но послушайте, сударь, вы оказали мне громадную услугу — у меня всегда на душе тревожно, когда я иду один со своим мешком. Право, заверните ко мне выпить горяченького винца с моей женой, если она, конечно, встанет: сон у нее крепкий, и она не любит, когда ее будят. А потом я с дубинкой провожу вас до городской заставы: без мешка-то мне никто не страшен.

Я отказался, он не отставал, я заупрямился, и он — а язык у него был бойкий — начал уговаривать меня так пылко, искренне, настоятельно, с таким огорчением и обидой допытывался, «не брезгую ли я выпить с простым человеком», что я наконец сдался и направился вслед за ним по безлюдной улице к одному из тех больших обшарпанных зданий, которые образуют как бы окраину на окраине.