Девять холостяков были, казалось, не в шутку озабочены здоровьем друг друга. Все время они в самых серьезных выражениях высказывали надежду, что сосед справа и сосед слева будут здравствовать и чувствовать себя отменно как можно дольше. Я заметил, что когда одному из этих добрых холостяков приходила охота выпить еще вина (исключительно «ради желудка»,

Так протекал этот вечер, и о точном времени нас оповещали не водяные часы короля Альфреда,

А стол между тем превратился в некое подобие Эпсомского ипподрома

Здесь люди, ни разу не повысив голоса, полностью вкусили хорошей еды и питья, дружеских чувств и дружеской беседы. Мы все были братьями. Довольство – братское, родственное довольство, вот чем был отмечен этот обед. И между прочим было совершенно ясно, что у этих благодушных мужчин нет жен и детей, требующих забот и внимания. Почти все они были путешественниками, ведь только холостяки могут путешествовать свободно, не испытывая уколов совести за бегство от домашнего очага.

Холостяцкому их воображению нелепостью показалось бы душевное горе, жупел под названием беда. Могут ли люди с широким кругозором, с глубоким знанием жизни и пониманием ее проблем, как философских, так и житейских, – могут ли они допустить, чтобы их морочили такими монашескими баснями? Душевное горе! Беда!. Все равно что чудеса у католиков. Ничего этого нет. Передайте-ка херес, сэр! Полно, полно, не может этого быть. Портвейну, сэр? Пожалуйста. Ерунда, и не говорите. Из этого графина вам, кажется, последнему, сэр.

Так оно и шло.

Вскоре после того как была убрана скатерть, наш хозяин бросил выразительный взгляд на Сократа, и тот, невозмутимо дойдя до окна, воротился к столу с огромной изогнутой трубой, прямо-таки иерихонской трубой, отделанной серебром и всевозможными украшениями, в том числе двумя козлиными головами, а значит, и еще четырьмя рогами из литого серебра, торчащими справа и слева у мундштука главной трубы.