Удар, который она от этого получила, выразился прежде всего в мгновенной потере сознания. Придя в себя, она ничего не сказала, но печаль ее была велика. Она никак не могла успокоиться. Как, единствен-

пая ее подруга, ее второе «я», сознательно отбила у нее, и кого же? Не одного из всех этих господ, а неприкосновенного!.. Оскорбление от этого неожиданного коварства казалось ей слишком абсурдным, слишком незаслуженным, слишком презренным, чтобы стоить настоящего гнева. Кроме того, она не могла объяснить себе, как Жоржетта, даже охваченная приступом истерического помрачения, могла решиться на то, чтобы погубить не только их дружбу, но и их общее сокровище освежающих душу воспоминаний, которое обе они теряли в результате уже неизбежного теперь разрыва. От всего этого Фелисьенна ощутила мучительную пустоту, в которой почти утонула даже неверность Ангеррана. Отказавшись от попыток разобраться, откуда взялась вдруг эта их любовь, она закрыла для них свою дверь безо всяких объяснений, так как не любила шума. И жизнь ее потекла по-прежнему, но без пары этих теней.

В первый раз, когда они после этого встретились в Булонском лесу, Фелисьенна проявила такую холодность… От нее повеяло Северным полюсом.

Обе они сидели одни, без сопровождающих в колясках, ехавших параллельно по аллее Акаций. Фелисьенна в упор поглядела, не здороваясь, на свою бывшую подругу, которая — странное дело! — улыбалась ей с прежним пленительным дружелюбием. Растерянная от поведения Фелисьенны, Жоржетта подняла на нее свои прекрасные прозрачно-голубые глаза с таким искренним изумлением, что Фелисьенна была просто поражена!

Но как же объясняться при посторонних людях? Пришлось сдержаться. Коляски разъехались в разные стороны. Тем и кончилось.

Приходилось им время от времени встречаться и на различных ужинах.