– Мда! – отозвался Брайс-Грин. – У актеров нет талантов?

«Нет денег», – подумал Кестер.

– Какие роли исполняли вы в последнее время? Что было интересного? В «Старом ворчуне» вы были великолепны!

– Да нет, ничего интересного, я немного развинтился, всё как-то э-э – слабовато.

И брюки, широкие в поясе, как бы подтвердили: «Слабовато!»

– Ну вот и омары! Вы любите клешни?

– Благодарю, мне всё равно.

Ну, а теперь есть, есть, пока не натянется пояс. Пир! Какое блаженство! И как легко льется речь, – он говорит и говорит о драме, о музыке, об искусстве, то хвалит, то критикует, поощряемый восклицаниями своего маленького хозяина-провинциала и удивлением в его круглых глазах.

– Черт возьми, Кестер, у вас седая прядь! Как это я раньше не заметил? Мне всегда нравились meches blanches. Не сочтите за грубость, – но как она появилась, сразу?

– Нет, не сразу.

– И чем вы объясняете это?

«Попробуй-ка поголодай», – вертелось у Кестера на языке, но он ответил:

– Право, не знаю.

– Но это замечательно! Еще омлет? Я часто жалею, что сам не пошел на сцену. Ах, какая жизнь! Какая жизнь! Если иметь такой талант, как у вас.

«Какая!»

– Сигары? Подайте нам кофе и сигары! Вечером обязательно приду вас посмотреть. Надеюсь, вы пробудете здесь еще неделю?

«Ах, какая жизнь! Восторг и аплодисменты: „Игра ми стера Кестера выше всех похвал – это подлинное искусство… она то-то и то-то…“»

Молчание собеседника вывело Кестера из задумчивого созерцания колец табачного дыма. Брайс-Грин сидел неподвижно, держа в руке сигару и приоткрыв рот; взгляд его блестящих и круглых, как морские камешки, глаз был устремлен вниз, он глядел куда-то ниже края скатерти. Что с ним, обжег себе губы? Ресницы у Брайс-Грина дрогнули, он поднял глаза на Кестера и, облизнув губы, как собака, неуверенно сказал:

– Послушайте, дружище, не обижайтесь, но вы что… совсем на мели? Я… если я могу быть полезен, пожалуйста, не стесняйтесь. Мы же старые знакомые, и всё такое…