В девять часов послышался стук в окно со стороны переулка и голос Фредди Уильямсона.

– Это кто к кому не желает ехать? – гудел он. – А ну открой окно.

Она подошла, отдернула штору и посмотрела вниз.

На тротуаре стоял Фредди Уильямсон и целился в нее шоферской перчаткой.

– Одевайся! И поживей! – крикнул он.

Она открыла окно.

– Тихо, Фредди. Люди услышат.

– И пусть слышат. Кто к кому не желает ехать? Я и хочу, чтобы слышали. – Он запустил по окну перчаткой. – Все просто-напросто возмущены. Одевайся живей!

– Пожалуйста, уймись, – сказала она.

– Тогда впусти меня, – загудел он. – Надо поговорить.

– Сейчас.

Клара спустилась, отперла дверь и провела его через магазин в музыкальный класс. Он ежился, притоптывал огромными ножищами и все повторял, что на улице холодает.

– Надо было пальто надеть, – сказала она.

– Не ношу, – ответил он. – Терпеть не могу кутаться.

– Тогда не жалуйся, что замерз.

Массивный, розовый, с большими губами и блестящими, как у пуделя, глазками, Фредди грузно ходил из угла в угол, то и дело останавливаясь у камина потереть руки.

– Родительница приказала без тебя не являться, – сказал он. – И никаких разговоров.

– Не поеду, – сказала она.

– Поедешь как миленькая. А пока ты собираешься, я чего-нибудь выпью.

– Пожалуйста, если хочешь. Только я не поеду. Чего тебе налить?

– Джина, – сказал он. – Ну и занудой же ты бываешь, Кларочка.

Она молча налила ему выпивку, и Фредди Уильямсон поднял стакан.

– Извини, не хотел тебя обидеть, – сказал он. – С праздником, Кларочка!

– С праздником! – отозвалась она.

– Кларочка, лапушка, а не поцеловаться ли нам ради праздника? А? – Он неуклюже сгреб ее за плечи и чмокнул мясистыми, мокрыми, как у собаки, губами. – Голубушка моя, – гудел он. – Лапушка моя, Кларочка.