— Очень хорошо… новейшая система… — пояснил Майгайс и, глядя в чащу парка, невольно привстал на цыпочки.

Помещик, следя за взглядом Майгайса, тоже поднял голову и, посмотрев на прибитую четырьмя гвоздями к стволу клена птицу, стал объяснять:

— Сова… Вчера утром убил — унесла трех цыплят… А давно ли вы занимаетесь фотографией?

— Пятый год.

— Гм… ну, попробуйте… Я не люблю плохой работы.

— Не извольте беспокоиться, останетесь довольны.

— Гм… пойдемте.

Он пошел вперед, Майгайс за ним — по дорожке, ведущей к конюшням и сараям. Майгайс, глядя на величественную осанку помещика, представил себе события ближайшего будущего, и постепенно волнение его улеглось, стало даже как-то радостно на душе.

Но куда же направляется помещик? Неужели он хочет фотографироваться со своей семьей на фоне сарая? Майгайс весело улыбнулся, но спросить об этом ему показалось невежливым. Он уже не искал взором барышню, он шел потупясь, ясно чувствуя, что где-то из-за куста сирени или акации за ним следит пара карих глаз, что бледное нежное лицо пылает от страшного волнения…

Деревья и кусты, кусты и лужайки — какое обилие зелени в этой усадьбе! Сверкнет поворот дорожки между кустами — и снова исчезнет, выступит из чащи ветвей угол дома или часть крыши — и снова спрячется. Где-то тут, рядом, слышен разговор, раздаются шаги, но только на мгновение, — и волна, тихо шелестящая волна все уносит и заглушает. Только знакомый запах хлева и конюшен становится все явственней и резче, так что Майгайс даже несколько раз кашлянул.

Наконец они очутились на маленькой квадратной площадке. На эту площадку выходили задние стены конюшен и хлева, между строениями зеленела трава. Вся площадка была покрыта клочьями прошлогодней соломы, а между ними поблескивали кое-где продолговатые лужицы застоявшейся коричневато-зеленой навозной жижи. Возле ближайшего строения, в собачьей конуре или свином закутке, шевелилось и скулило что-то мохнатое.