– Я думаю, это лучшая твоя картина, – задумчиво проговорил гость. – Те, что в Брюсселе, я тоже видел, и оба полотна в Париже. Трудно поверить, но за эти несколько лет ты сильно продвинулся вперед.

– Рад твоим словам. Я тоже так думаю. Я основательно потрудился, иногда мне кажется, что раньше я был просто дилетантом. Работать по-настоящему я научился позже, но теперь я умею это делать. И все же достичь большего мне не дано. Написать лучше, чем вот это, я не смогу.

– Понимаю. Ну, ты и так достаточно знаменит, даже на нашем старом пароходе, плывшем из Восточной Азии, я слышал разговоры о тебе и очень тобой гордился. Так какова же она на вкус, слава? Радует она тебя?

– Я бы не сказал, что радует. Все это в порядке вещей. Есть два, три, четыре художника, которые значат больше и могут дать больше, чем я. К великим я себя никогда не причислял, и то, что говорят об этом литераторы, – полнейшая чепуха. Я вправе требовать, чтобы меня принимали всерьез, и если это происходит, я доволен. Все остальное – газетная слава или вопрос заработка.

– Так-то оно так. Но кого ты имел в виду, когда говорил о великих?

– Я имел в виду королей и князей живописи. Наш брат поднимается до генерала или министра, дальше – потолок. Видишь ли, все, что мы можем, – это прилежно трудиться и как можно серьезнее относиться к природе. А короли – это братья и товарищи природы, они играют с ней и могут творить там, где мы только подражаем. Но короли – штука редкая, они появляются не каждое столетие.

Они прохаживались по мастерской. Подыскивая слова, художник напряженно смотрел себе под ноги, его друг шагал рядом и пытался заглянуть в изможденное, загорелое лицо Иоганна, на котором сильно выдавались скулы.

У дверей, ведущих в соседнюю комнату, Отто остановился.

– Открой-ка эту дверь, – попросил он, – и позволь мне взглянуть на комнаты. Ты угостишь меня сигарой?