— Что за парадоксъ! — отозвался второй гость. — Я тоже принадлежу къ вашему поколънию и выросъ тамъ же, гдъ и вы, — въ России. Кто на насъ влиялъ? Одно время французские декаденты; одно время немецкая социалъ — демократия; одно время — норвежсюе романы. Америка — никогда. А теперь здъсь, въ Западной Европе, да кажется и во всехъ Европахъ, главная тема духовныхъ исканий и пререканий — тоже не Америка, а советская Россия.

— Ошибаетесь. Начнемъ съ нашего детства. Что мы читали? Русскихъ книжекъ для дътей тогда почти не было, — Котъ Мурлыка да Желнховская, и обчелся. А читали мы запоемъ. На десять книгъ, что мы брали въ библютекъ, девять было переводныхъ. А изъ этихъ девяти восемь было американских: Майнъ-Ридъ, Куперъ, Бретъ Гартъ, всъ сюжеты Густава Эмара, добрая половина сюжетовъ Жюля Верна…

— Нельзя же ссылаться на такие пустяки, — возразилъ небывций въ Америке. — Еще до Эмара мы зачитывались сказками — развъ слъдуетъ отсюда, что мы духовно стали гражданами тридевятаго государства?

— Это врядъ ли можно сравнивать — заступился я (но только изъ хозяйской вежливости, такъ какъ и самъ считалъ, что американецъ преувеличиваетъ). — Сказка — небывальщина; даже детямъ это известно; а похождения Меткой Пули и Габриеля Конроя, какъ никакъ, притязали на жизненную правдоподобность; и нельзя отрицать, что это чтение воспитывало въ насъ вкусъ, скажемъ, къ сильнымъ переживаниямъ.

— Върно — сказалъ американецъ, — только я внесу одну поправку. Не просто къ сильнымъ переживашямъ, а къ одному ихъ разряду. «Американския» похождения, о которыхъ мы читали, почти всегда разыгрывались на одномъ и томъ же поприщъ: на поприщъ пионерства. Это почти всегда были приключения людей, вышедшпхъ за межу благоустроенной населенности, въ пространства, гдъ еще въ ту минуту нътъ ни сохи, ни суда. Запомните, во-первыхъ, это: зачитывались мы тогда не просто увлекательной авантюристикой, а авантюристикой пионерской.