А потомъ всталъ американецъ, прислушался къ гвалту негритянскаго квартала — и просто обвалилъ всъ заборы. Отмънилъ не только разницу между аккордомъ и диссонансомъ, но даже и самое понятие «музыкальнаго» шума. Заявилъ — и доказалъ — что музыка приемлетъ вообще всъ виды шума, стука,…утреска, гама, гвалта, писка, визга, рева, свиста, вплоть до отрыжки. Все можно. Это и называется джаззъ. Новый прорывъ «пионерства». Опять раздвижение границъ.

— Маринетти, — сказалъ я, — завлялъ о музыкальности уличнаго грохота еще задолго до того, какъ мы услышали первую гнусавую ноту саксофона.

— О Маринетти, — отръзалъ онъ, — слыхали считаныя сотни, и изъ нихъ половина точно не знала, что онъ собственно проповъдуетъ. А джаззомъ упиваются миллюны. Я въдь вамъ сказалъ, что американский духъ — не просто пионерство, а пюнерство массовое. — А теперь о танцахъ…

— Не стоить, — отмахнулся «горой гость. — Уже и такъ понятно: вотъ, молъ, прежде люди върили, что есть движения тъла „изящиыя“ и есть „неизящный“. Пришелъ американецъ, санкционировалъ пляску св. Вита и назвалъ ее чарльстономь, и т. д. Очень упрощенная философа культуры.

— Ошибаетесь. Это все не такї просто и гораздо глубже. Именно философия — философия танца. Причемъ для «американскаго» танца характеренъ не чарльстонъ и не блакъ-боттомъ (да я въ нихъ и не вижу никакого новаторстна — въ смысле эмансипации отъ «изящества» оба они, право, ушли не дальше простого русскаго казачка) — для американскаго духа типичны танцы дочарльстоновскаго перюда — фоксъ-тротъ, уанъ-стэпъ и другие, имена же ихъ Ты, Господи, въси…

— Ведъ ужъ совсъмъ не «авантюристские» танцы, — возразилъ второй гость. — Помилуйте: ни одного прыжка, нога не отрывается отъ паркета — делопроизводство какое то, а не пляска. Дъдушка съ бабушкой могутъ это танцевать, не утруждая старыхъ костей и не роняя достоинства серебряныхъ съдинъ.