Никогда еще въ истории не показывали бъдняку такъ ярко, подробно и аппетитно, что такое богатство и чего онъ лишенъ. До кинематографа не только рабочий, но и мы съ вами, люди средние, понятия не имъли, какъ живутъ князья и миллюнеры. Что-то слыхали, что то видали на улицъ, но не извнутри, не интимно. Теперь насъ впустили въ ихъ пиршественный чертогъ и въ терема ихъ женщинъ. Даже намъ съ вами завидно. А на галеркъ, въ дешевыхъ мъстахъ, сидитъ простонародье и впиваетъ въ себя подавляющее осязание (не просто сознание, а осязание) классовыхъ различий. Въ заборъ между графомъ и нищимъ пробита щель — и какая!

— Зависть, — сказалъ второй гость, пожимая плечами, — это еще не революция.

— Ошибаетесь. Зависть — первый изъ факторовъ революции; върнее, единственный. Больше того: зависть — это вообще главный изъ двигателей прогресса. Если бы всъмъ было плохо, если бы не было исключешй, никто бы ни къ чему не стремился. Если бы случайно не попалась одному изъ троглодитовъ пещера поудобнъе, съ мягкимъ песчанымъ поломъ, когда у остальныхъ «полы» были каменные, не было бы сейчасъ центральнаго отоплешя.

— Любопытно, все таки, — сказалъ я, — какъ вы распространите это славословь и на джаззъ?

— Я не музыкаленъ и мало знаю о музыкъ, — отвътилъ онъ, — но извольте. Было время, сто лътъ тому назадъ, когда теория музыки начиналась съ того, что есть шумы «музыкальные» и «немузыкальные». Первая категория носила характеръ чрезвычайно аристократически, отборный и замкнутый: даже аккорды допускались не всъ, а только по особому паспорту благозвучия. Словомъ, заборъ, и внутри забора очень тъсный кружокъ строго процъженныхъ звуковыхъ сочетаний. Первую брешь попытался пробить Вагнеръ: выдалъ паспортъ на музыкальность нъкоторымъ диссонансамъ. Но только нъкоторымъ; и, хотя въ свое время это произвело впечатлъние револющи, теперь мы всъ видимъ, что реформа Вагнера была, въ сущности, очень невиннымъ и умъреннымъ шагомъ, вродъ какъ бы — въ области избирательная права — понижение имущественнаго ценза со ста рублей годового налога до девяноста.