— Фруктовых деревьев тоже нет.

— Нет? Так для чего же вам этот сад?

— Это, собственно говоря… для свежего воздуха.

— Хорош свежий воздух! Нечего сказать!.. Вы тут все перемрете от такого свежего воздуха. Ах, какая вонь! Отчего это?

— О, это ничего, не обращайте внимания, пани! Мы идем сейчас по аллее, примыкающей к Крулевской улице, ну, а там немножко пахнет от водостоков.

— Ага! О-о-о!

Но вот и молочная. Мои спутники внимательно смотрят на наслаждающихся молочными продуктами варшавян. Я зову официантку.

— Чего изволите?

— Крынку простокваши и ситного хлеба, — отвечает мама.

Официантка таращит глаза.

— Мама, не стоит, — шепчет Зося, — что-то неприятно выглядит эта простокваша. У нас и прислуга не стала бы есть такую.

— Фью! — свистит Владек. — Разве это простокваша? Это сыворотка. У нас в К. простоквашу можно ножом резать.

Поняв, в чем дело, официантка исчезает.

(Я замечаю, что первоначальное восхищение Саксонским садом убавилось у почтенной мамы процентов на тридцать.)

— Пан Болеслав, — обращается она ко мне, — а детская площадка далеко отсюда? Пойдемте к этим бедняжкам…

Возле Желязной Брамы мы вторично пересекаем главную аллею и выходим к площадке, сплошь усеянной живыми человеческими телами. Дети и няньки их, сбившись, как сельди в бочке, сидят тут, лежат, спят, плачут, шьют, разговаривают — словом, делают, что кому взбредет в голову.

— О, раны Христовы! — восклицает мама. — Как? И вот тут, на этой площадке, где ни травинки, в пыли и тесноте, играют здешние дети? О, боже, боже!.. Да у нас в деревне телятам — и то лучше! Посмотри, пан Болеслав, какой крошка! У него, верно, и зубки еще не режутся, а он уже здесь. Няня! Няня! — окликает она какую-то женщину. — Почему ваш ребенок так плачет?

— А потому, милостивая пани, что нет молока в бутылочке, ему нечего сосать.

— Так ребенок из бутылки сосет! А где же его мать?

— Пани с паном гуляют в саду, только пани сама не кормит.