Моя почтенная приятельница гневно махнула рукой, и мы пошли дальше.

— Скажите, это молельня? — улыбаясь, спрашивает Владек, указывая на огромное причудливое здание в швейцарско-китайском вкусе.

— Это летний театр.

— Ага! А вот то каменное здание наверху, похожее на кофейник?

— Это резервуар для воды.

— Ага!.. А это что за овраг?

— Пруд.

— Пруд без воды? Хи-хи!.. А вон там мальчик с гусем?

— Фонтан.

— Ага! Как же вода проходит — через мальчика или через гуся?

— Через гуся.

— Ага! А этот желобок у пруда?

— Ручеек для птиц.

— Ага! Стало быть, птицы в Варшаве едят грязь?

— Нет, только пьют.

— Ага!..

В эту минуту снова появляется какой-то мальчик с голыми, по-шотландски, ногами.

— Скажите, пожалуйста, который час?

— Четверть четвертого.

— Мама, пойдем есть мороженое, — просит панна Зофья.

— Идем! Ну, веди нас, пан Болеслав, — говорит, сильно нахмурясь, мама.

Мы еще раз пересекаем главную аллею; пани зажимает нос, панна краснеет, ее кавалер разевает рот во всю ширь, Франек цепляется за руку матери, а Биби лезет под ноги своему поводырю, который кричит:

— Пан Болеслав!

Несколько человек оборачиваются, а я краснею.

— Пан Болеслав, — повторяет обладатель бархатного картуза, — разве в Варшаве и на деревья ставят заплаты из жести? Зачем?

Но я не знаю зачем и молчу, однако вижу, что белые зубы моего собеседника производят на людей, сидящих на скамьях, не меньшее впечатление, чем его темно-зеленые перчатки и упирающаяся Биби, которую он ведет на веревке.

— Скажите, что это за фигура? — робко спрашивает панна Зофья, указывая на статую, страдающую в равной мере как отсутствием надписи, так и недостатком одежды.

— Зося… не смотри туда, — увещевает ее мама, — это неприлично!

Зося вспыхивает, Биби лает, и весь наш караван приближается к кондитерской, куда мы наконец входим и занимаем столик под навесом.