Эта «блондинка с большими голубыми главами, высокая и сильная, но вместе с тем стройная и гибкая, с лицом, озаренным жизнью, смуглым, как амбра, и рдевшим румянцем здоровья» предстает как воплощение самой жизни, цветущей и неодухотворенной. В столкновении с этой жизнью Звево и испытывает своего героя. Ущербного и апатичного Эмилио влечет к Анджолине то же, чем привлекает Амалию друг их семьи скульптор Балли: «Она... любила в нем спокойствие и силу — первые и величайшие блага, данные ему судьбой». Этих четырех героев для Звево вполне достаточно, чтобы поставить свой психологический эксперимент; прочие персонажи играют в повествовании служебную роль.

Результаты эксперимента однозначны. Пусть Эмилио скрывает от себя характер своего влечения, пусть он пытается поставить на место реальной Анджолины выдуманную идеальную Анж — ангела, — его жизненные устои не выдерживают испытания. Когда на ужине у Балли проявляется вся вульгарность его возлюбленной, когда Брентани узнает, что она известна в городе своей доступностью, и даже пытается выследить ее со своим предполагаемым соперником — «торговцем зонтиками», он, зная правду об Анджолине, не только оказывается не в силах порвать с ней, но становится ее любовником, и чем более развязной, лживой, наивно-циничной делается она, тем больше он увязает в этой грязи.

Лишь страшное потрясение заставляет Брентани опомниться и покончить с Анджолиной. Это гибель сестры. Из того, что Амалия бормочет во сне, Эмилио узнает: его сестра влюблена в Балли. Брентани удаляет друга из дому, — и сестра чахнет в тоске, пока воспаление легких не сводит ее в могилу. Но еще до ее смерти брат делает страшное открытие: Амалия глушила свою тоску эфиром, который и разрушил окончательно ее организм.

Итак, «старость» как жизненная позиция оказывается несостоятельной. Между двумя моментами выбора пути Звево как бы прикидывает: что было бы, если бы Этторе Шмиц, оставшись непризнанным писателем, все же «устранился бы от борьбы за жизнь» и не пытался подавить в себе задатки пассивности и апатии. И на этой ступени художественного самопознания Звево развенчивает «старость».