Узнав его работы, я в одиночку, без врача провел курс лечения. Результатом этого опыта, пусть и единственным, был роман» (из письма к Валери Жайе, 10 декабря 1927 г.). В другом письме к нему же (1 февраля 1928 г.) Звево, также категорически отрицая целебность психоанализа, уточняет, что он видит заслугу Фрейда в том, что тот «придает должное значение всему нашему поведению». Действительно, в романе о Дзено именно внешне незначительные, как бы случайные поступки, мельчайшие черточки поведения героя наиболее знаменательны, ибо разоблачают истинные его чувства и побуждения. Преображающая работа памяти (то, что Фрейд назвал «цензурой сверх-я») лишает непосредственности исповедь Дзено; остаются случайные поступки, случайные оговорки и проговорки, позволяющие заглянуть в глубины истинного «я» героя.

Но о чем свидетельствуют эти невольные признания Дзено? С точки зрения лечащего его доктора С., — конечно, об Эдиповом комплексе. Чем же еще можно объяснить поведение Дзено во время последней болезни отца, непременное желание стать зятем Мальфенти, отношение к Гуидо? Но вот это-то ортодоксально-фрейдистское истолкование не устраивает ни Дзено, ни его создателя.

Звево однажды назвал героев своих романов «тремя братьями». И действительно, Дзено, не помышляющий о литературе, праздный богач — родной брат мелких служащих и неудачливых литераторов Нитти и Брентани. Он, как и они, — «никчемный», «безвольный», неспособный к борьбе за жизнь и хотя по рождению и принадлежит к «миру надежности», является по психологическому складу его отщепенцем. Но странным отщепенцем.

По сравнению со «Старостью», Звево вновь расширяет рамки повествования и вводит достаточное количество персонажей, наделенных четкими социальными характеристиками. Все они — и хранящие традиции деловой добропорядочности и солидности отец и сын Оливи, и куда более сочно написанные Джованни Мальфенти или маклер Нилини — не оставляют сомнения в том, что для Звево и в эту пору «мир надежности» представляется достойным скорее насмешки, нежели восхищения.