— Очаровательная берлога! — ответил я.

На крыльце появилась дама, разодетая для приема гостей, причесанная для приема гостей, с фразами, приготовленными для приема гостей. Это была уже не та белокурая и бесцветная девчонка, которую я видел в церкви пятнадцать лет назад. Передо мной стояла грузная дама в пышных оборках и с буклями, одна из тех дам без возраста, без характера, без изящества, без игры ума, без всего, что присуще настоящей женщине. Словом, это была мамаша, толстая, заурядная мамаша, несушка, женщина-наседка, машина из человеческой плоти, которая производит себе подобных и ведать не ведает ничего, кроме своих детей и поваренной книги.

Она приветствовала меня, и я вошел в переднюю, где трое малышей, выстроенных в ряд по росту, стояли, как пожарные на смотру перед мэром.

— Это, значит, остальные, — сказал я.

Симон, сияя, назвал их:

— Жан, Софи и Гонтран.

Дверь гостиной была открыта. Я вошел туда и увидел в глубоком кресле какое-то дрожащее существо, старого, разбитого параличом человека.

Подошла госпожа Радвен.

— Это мой дедушка. Ему восемьдесят семь лет. — И она крикнула в ухо трясущемуся старику: — Это друг Симона, папаша!

Предок сделал мучительное усилие поздороваться со мной и, помахивая рукою, закричал как младенец:

— Уа-уа-уа!

— Очень приятно, — ответил я и сел.

В это время вошел Симон.

— Ara! Ты познакомился с дедушкой, — засмеялся он. — Уморительнейший старикашка, потеха для детей. Он лакомка, дорогой мой, и готов до смерти объесться за каждой трапезой. Ты не представляешь, сколько бы он поглотил, если бы дать ему волю. Да ты и сам увидишь! Он строит глазки сладким блюдам, точно барышням. Ты, наверное, в жизни не встречал ничего забавнее — сейчас увидишь.

Затем меня проводили в мою комнату: пора было переодеваться, время обеда приближалось. Поднимаясь по лестнице, я услышал громкий топот и оглянулся. За мной следовали все дети, предводительствуемые отцом, — должно быть, чтобы оказать мне честь.