«Представьте себе, — так рассказывал меламед Хаим-Хоне, — мальчик задает мне такие вопросы, перед которыми я сам, реб Хаим-Хоне, уж на что человек ученый, представьте себе, становлюсь в тупик и не знаю, что ответить. Из этого ученика, несомненно, вырастет какой-нибудь гений и еще что-нибудь в этом роде…» Что уж говорить о радости Сендера и о счастье Мириам-Хаи, которая исходила слезами? Чем она заслужила у бога такое благословение? Чем она сподобилась такого утешения, на которое не нарадуются бог и люди? Не иначе, как предвечный смилостивился над ней, бедняжкой, прозябающей у Сендера почти на положении прислуги, — да простит господь такие речи! Не иначе, как это он послал ей исцеление душевных ран…

Но Мириам-Хая, видно, не заслужила у бога, чтобы ее сын действительно стал мировым гением. Пока меламед Хаим-Хоне был жив, Маркус был замечательный мальчик. Никто не мог его проэкзаменовать, потому что Хаим-Хоне на эти дела был мастер: он никому не давал и слова сказать — ни ученику, ни экзаменатору. Он говорил за двоих, он сам задавал вопросы и сам на них отвечал. И если экзаменатор спрашивал ученика, например: «Что тут имел в виду ученый?» — Хаим-Хоне, засучив рукава и размахивая руками, быстро отвечал:

— Ведь он же ясно говорит вам, что идолопоклонство совсем не то, что библейская рыжая корова! Почему? Потому, говорит он, что идолопоклонство — это одно, а библейская корова — совсем уже другое. Отсюда следует, он говорит, что ученый остановился на этом стихе, чтоб поставить, он говорит, дилемму: если, говорит, идолопоклонство таково, то библейская корова, он говорит… тем более…

И этим своим «он говорит» Хаим-Хоне так заговаривал экзаменатору зубы, что тот чувствовал себя одуревшим, как человек, которого пробудили от крепкого сна и сказали: «Смотри!» Он смотрит, смотрит, ничего не видит и не знает, где, собственно, находится, что с ним творится.

Когда Хаим-Хоне умер и Маркус попал к другим меламедам, они стали замечать, что сын реб Сендера немного туго соображает, что он туповат и у него слабая память.