— ей не велено было сюда приходить. Я распорядился, чтобы, если она опять здесь появится, ее прогнали.

— Но зачем же так грубо?

— Она не желала уходить. Иначе они, должно быть, не могли с ней справиться.

— Это было отвратительно — так обращаться с женщиной. К тому же у нее на руках был младенец.

— Какой там младенец, три года.

— А ты откуда знаешь?

— Я все про нее знаю. Она не имеет никакого права являться сюда и всем мозолить глаза.

— А чего она хочет?

— Того и хочет, что делает. Хочет, чтобы людям покоя не было.

Дорис умолкла, пораженная его тоном. Он говорил сквозь зубы. Говорил так, точно она вмешалась не в свое дело. Проявил себя каким-то нечутким. Нервный, взвинченный.

— Кажется, в теннис играть сегодня не придется, — сказал он. — По всему видно, будет гроза.

Когда она проснулась, дождь уже начался, выйти из дому нечего было и думать. За чаем Гай был молчалив и рассеян. Она занялась рукоделием, он уселся в кресло с теми из журналов, которые еще не успел прочесть от корки до корки; но он поминутно вскакивал, беспокойно шагал по комнате, выглядывал на веранду. Он смотрел на дождь. О чем он думал? Дорис было очень не по себе.

Заговорил он лишь после обеда. За столом пытался шутить, но шутки получались натянутые. Дождь перестал, небо усыпали звезды. Они вышли на веранду, погасив в комнате свет, чтобы не налетела мошкара. Внизу, могучая и грозно медлительная, бесшумно, загадочно и неотвратимо катила свои воды река. В ней было что-то от пугающей неторопливости непреклонной судьбы.

— Дорис, мне нужно тебе что-то рассказать, — произнес он вдруг.

Голос его прозвучал очень странно. Показалось ей это или он и правда готов был сорваться? У нее сердце сжалось от сострадания, и она ласково коснулась его руки. Он отнял руку.

— Длинная это история и, боюсь, довольно некрасивая, рассказать ее будет нелегко. Очень тебя прошу, не перебивай меня и вообще ничего не говори, пока я не кончу.