Ночи — вот что меня выматывало. Слуги после обеда уходили спать в деревню. Я оставался совсем один. В доме — ни звука, разве что чик-чак закричит неожиданно, среди полной тишины, даже вздрогнешь, бывало. Из деревни доносились звуки гонга и хлопушек. Там веселились, и так близко от меня, но мне туда ходу не было. Читать до бесконечности я не мог. В общем, был настоящим узником, хоть и не в тюрьме. И так из ночи в ночь. Я пробовал выпивать не один стакан виски, а три или четыре, но бодрости это мне не прибавляло, только утром потом мутило. Пробовал ложиться сразу после обеда, но не засыпал, а только ворочался в постели, и мне становилось все жарче и жарче, а спать хотелось все меньше. Я просто не знал, куда деваться. Ночи тянулись бесконечно. Мне было так скверно, так себя жалко, что бывало — сейчас об этом и вспомнить смешно, но мне ведь еще и девятнадцати лет не было, — бывало, не выдержу и разревусь.

И вот как-то вечером после обеда Абдул уже собирался уходить, но у двери остановился. Кашлянул и спросил, не скучно ли мне всю ночь одному в доме. Я сказал: «Да нет, ничего». Мне не хотелось, чтобы он узнал, что со мной творится, но он, наверно, и так все знал. Он стоял и молчал, но видно было: что-то хочет сказать. Я спросил: «В чем дело? Выкладывай.», — и тогда он сказал, что, если мне угодно иметь в доме девушку, он знает одну, которая бы согласилась. Очень хорошая девушка, он может ее рекомендовать. Мешать она мне не будет, а все живая душа рядом. И белье мне все перечинит. Я в тот вечер совсем захандрил. С утра лил дождь, даже размяться не удалось. Я знал, что усну не скоро. Он добавил, что мне это обойдется недорого, родители у нее бедные, с них хватит и небольшого подарка: двести малайских долларов. «Посмотреть можно, — сказал он. — Если не нравится, можно не надо.».