— Ладно… спросим!.. — с раздражением ответил пан Петр, втайне встревоженный, хотя и не решался поверить, чтобы пани Винцентова могла оказаться столь неблагодарной.

Бедную женщину тут же позвали, и, к величайшему удивлению пана Петра, она призналась, что готова покинуть его дом.

— Что это значит, Зузя? — вскричал пан Петр. — Разве тебе у нас плохо?

— Нет, конечно, хорошо… — смущенно ответила вдова, — но у пана Анзельма я буду получать жалованье…

— Ну, если ты настаиваешь на твердом жалованье, — уточнил родственник, — то с этого времени я могу платить тебе сто пятьдесят рублей в год.

— Большое спасибо, дядя, но… мы уже условились с паном Анзельмом…

Дядя ничего не ответил, и пани Винцентова потихоньку выскользнула из комнаты. Тут пана Петра прорвало.

— Нечего сказать, красиво ты поступил со мной, сосед! — вскричал он. — Пристало ли тебе вносить раздор в семью?.. Подумаешь, какая блестящая карьера ожидает ее — гувернанткой будет.

— Здесь она и гувернантка и экономка! — поспешно возразил Анзельм.

— Что значит — экономка?.. Она тут как у себя дома, хозяйка!.. Если бы мы ее не приютили после смерти мужа — она умерла бы с голоду… Не сумела бы и вещами распорядиться, если бы мы их так выгодно не продали!

— Что толку от выгодно проданных вещей, если денег уже нет?

Последнее замечание чувствительнее всего задело пана Петра; забыв о правилах гостеприимства, он вышел из комнаты, хлопнув дверью, и оставил соседа в одиночестве. Пан Анзельм нисколько не обиделся; он тотчас сел в бричку и уехал домой, с удовольствием думая о том, что помог человеку в большом несчастье.

С этого дня, правда на очень недолгое время, положение вдовы и сироты в доме родственников изменилось. Пани Петрова осыпала милую Зузю и Яся ласками, пан Петр немедленно пожелал сшить мальчику новое платье, а его матери платить отныне двести рублей. Почтенный родственник поступал так не столько из чувствительности, сколько для того, чтобы избежать скандала и удержать полезную для дома Зузю.