По окончании представления мы направились к Тейлору. В зале было людно, мы сели за мраморный столик в углу и заказали тушёное мясо и пунш. Гобой расположился напротив меня. Теперь он держался ровно, хотя было видно, что радостное настроение ещё не оставило его. К этому добавилось, однако, не замеченное мною ранее спокойное выражение вдумчивой сосредоточенности. Здравомыслие, казалось, не разлучалось в нём с добродушием. Стэндард увлечённо беседовал с Гобоем, я же говорил мало и не переставал удивляться глубине суждений моего нового знакомого. О чём бы ни зашла речь, Гобой в своих замечаниях — скорее всего, бессознательно — чуждался как безразличия, так и излишней горячности. Было ясно, что он видел мир без прикрас, но не преувеличивал ни темных, ни светлых его сторон. Отвергая досужие теории, он признавал только факты. Он не отворачивался от горестей жизни, но и не пренебрегал её радостями, всем сердцем принимая то, что доставляло ему удовольствие. Ясно было и то (во всяком случае, так мне тогда показалось), что его необыкновенная жизнерадостность вызвана отнюдь не скудостью мысли или недостатком чувства.

Внезапно Гобой вспомнил о назначенной встрече, взял шляпу и откланялся. Мы остались вдвоём.

— Ну что, Хелмстоун, — заговорил Стэндард, беззвучно барабаня пальцами по столу, — как тебе твой новый знакомец?

В его вопросе мне почудился особый, непонятный мне смысл.

— Поистине новый, — отозвался я. — Просто не знаю, как и благодарить тебя за это знакомство. Таких людей я ещё никогда не встречал. Только увидев их воочию, и можно поверить, что они существуют на свете.