— Похоже, он тебе приглянулся, — со сдержанной иронией заметил мой собеседник.

— Я от него в восхищении, Стэндард! Хотелось бы мне быть Гобоем.

— В самом деле? Жаль: в мире ведь только один Гобой.

Эти слова побудили меня задуматься, и дурное настроение вновь овладело мной.

— Его редкая жизнерадостность, — произнёс я, саркастически усмехаясь, — проистекает, на мой взгляд, скорее от счастливого стечения обстоятельств, нежели от счастливого характера. В здравости суждений ему не откажешь, однако величайшее здравомыслие способно обходиться без возвышенных дарований. Более того, я убеждён, что в иных случаях здравомыслие как раз и свидетельствует об отсутствии таланта, а жизнерадостность и подавно. Обделённый божьим даром, Гобой благословен во веки веков.

— Вот как? Значит, по-твоему, на гения он не похож?

— Что! На гения? Этот толстенький коротышка — гений? Нет-нет, гений должен быть худ, подобно Кассию

— Вот как? Ну а если всё-таки Гобой некогда был гениален, но со временем от гениальности, по счастью, избавился — и в конце концов растолстел?

— Гению избавиться от гениальности — всё равно что умирающему от скоротечной чахотки избавиться от чахотки.

— В самом деле? Твои рассуждения довольно решительны.

— Послушай, Стэндард! — воскликнул я с нарастающим раздражением. — В конечном счёте, твой весельчак Гобой для нас не пример и не образец. Способности у него посредственные, ясность суждений — от ограниченности, безмятежность чувств — от их умеренности, живость темперамента — от природы: так возможно ли видеть идеал в Гобое человеку столь порывистому, как ты, или такому честолюбивому мечтателю, как я? Ничто не соблазняет его выйти за привычные рамки, ему не приходится бороться с искушениями. По натуре к душевным потрясениям он не способен. Вот если бы его подстрекало честолюбие, если бы он хоть однажды услышал овацию или вкусил горечь пренебрежения — он был бы совсем иным, твой Гобой! Смиренный и безропотный, он вместе с толпой свершает свой путь от колыбели до гроба.