— Прошу извинить меня, Антонио, если я был несдержан, но ведь я люблю эту скрипку всем сердцем — да, сир, люблю ее! Я знаю ее, а она — меня; мы с ней как муж и жена. На следующей неделе во дворце я веду этих горе-скрипачей в моем «Кончерто гроссо»; что я буду без нее делать?

— О, — ответил мастер, — есть и другие скрипки.

— Другие скрипки! — горько передразнил его Покорны. — Ха! Милый мой, эта песня мне знакома. Ты любишь владычицу своего сердца, а она любит другого — так что из того? У тебя могут быть другие! Знайте, мой юный друг: тому, что мы любим, нет замены.

Скрипичный мастер наполнил стакан бледноокрашенной жидкостью и дал его музыканту:

— Выпейте. А насчет того, что нет замены тому, что мы любим, — это я знаю, сир, и совершенно согласен с вами. Нет замены как таковому, со всеми свойственными ему недостатками — вы ведь про это? Женщине, которую вы любили и потеряли, замены нет, но чем оплакивать утрату, лучше благодарите Бога, потому что из-за своих недостатков она оказалась тем, чем была: существом, испорченным уже при своем сотворении и словно предназначенным для того, чтобы бросить вас в трудную минуту. То же самое и со скрипками. Агосто ди Маджо умел создавать прекрасные инструменты, но как ни превосходны творения его рук, величайшая музыка в них не вмещается. Эта ваша скрипка не могла вместить всего, что лилось в нее из вашей души, не могла выдержать веса вашего сердца — понимаете? Она должна отправиться туда, где ее настоящее место: к какому-нибудь плохонькому скрипачу где-нибудь в винном погребке. Там она будет счастлива.

— Как я должен понимать все это? — закричал, вне себя, Покорны. — Мне говорили — Сабини клялся, — что вы можете починить мой Агосто ди Маджо. Вы хотите сказать, что не сможете?

— Увы!

— Но ведь это... пустяковый изъян... почти что ничего, —  голос великого скрипача прерывался. — Всего лишь неправильная вибрация в том месте, где струна соль... какое-то маленькое несовершенство...