— Да. Но крохотное ничто, о котором вы говорите, — это все, и поскольку любой инструмент ничто, если он не совершенен, «маленькое» несовершенство делает его абсолютно несовершенным в той мере, в какой это касается вас. Вам нужно найти себе другой.

— Нужно — значит нужно, — проговорил, наконец, Покорны. — Но подобной мне больше никогда не иметь.

— Простите меня: вы найдете лучше. Никола Амати делал...

— Амати?! — негодующе воскликнул скрипач. — Да ведь Агосто ди Маджо был его учителем! Амати его ученик, подмастерье, он затачивал ему резцы! Амати!

— О, поверьте мне, дорогой сир: надо быть подмастерьем, прежде чем тебя назовут мастером! И Агосто ди Маджо в свое время спал в опилках, и ему тоже досталась его доля черной работы... Клянусь вам — нет другого способа овладеть ремеслом!

— Тут вы правы, — вздохнул Покорны. — О боже, сколько раз я засыпал в слезах, дуя на кровоточащие пальцы, когда старый Антонини учил меня мастерству игры на скрипке!.. Но все это не вернет мне моей любимой Агосто ди Маджо.

Взяв себя наконец в руки, он выпрямился:

— Хватит пустых разговоров. Сабини сказал, что если вы не сможете вылечить мою бедную скрипку, вы дадите мне другую. Прошу вас сделать это.

Ничуть не задетый его высокомерным тоном, мастер ответил:

— Сабини был прав. Я могу вернуть это злосчастное изделие...

— Эту скрипку, если вы будете так любезны!

Действие успокоительного сказывалось: лицо Покорны окаменело, подбородок надменно выдвинулся вперед. Мастер пожал плечами и продолжал:

— ...Я могу вернуть эту скрипку в прежнее состояние, и она снова будет играть — да-да, будет. Но не для вас, и даже не с вами. Забудьте ее. У меня тут есть сносная скрипка, которую я сделал сам. я создал ее по образцу и подобию благороднейшего из существ — человека. Между спиной и животом у нее есть язык и небо, и если вы ее полюбите, она будет петь с вами.